Баяндин А. Сто дней, сто ночей. Отчаянная.
Девушки нашего полка


links

Сто дней, сто ночей МЫ ОТСТУПАЕМ ПО ВЫЖЖЕННОЙ СОЛНЦЕМ степи. Далеко на востоке, у самого горизонта, плавает бурая туча. Семушкин говорит, что там Сталинград. Я ему верю, верю во всем, даже в мелочах. Если сложить мои лета и Подюкова, то почти получится возраст дяди Никиты: так зовут нашего старшего товарища — Семушкина.

Комиссар, оставшийся вместо комбата, поддерживает наш дух коротким, но твердым «держитесь». И мы держимся. Нас горсточка, голодных и замерзающих защитников дома. Мы больше не улыбаемся: улыбаться очень трудно — потрескались губы. Все девятнадцать стоят у дверей и окон, ожидая внезапного нападения. Мы почти не разговариваем: не о чем и не к чему.

К нам очень трудно пробраться. Со второго этажа фрицы обстреливают подходы к нашему дому. Поэтому мы сегодня без завтрака. Ждем ночи. Может быть, удастся кому-нибудь проскочить. А пока стоим у окон и отстреливаемся. Мы знаем, что немцы не успокоятся, пока не завладеют всем домом. Вот и теперь слышны над нами подозрительные шорохи, будто передвигают мебель.

Я и Сережка стоим у окон, тех самых окон, через которые выходили подбивать танк. Он все еще стоит там, в конце левого крыла, и, точно упрямый бык, бодает непокорную стену.

Семушкин охраняет подступы с тыла: немцы могут спуститься со второго этажа и ударить по нам сзади. В полдень мы слышим шум атаки вокруг дома. Фрицы обходят нас и наступают на берег. Федосов и Семушкин лупят из дверей вестибюля в спину наступающим. В это время над нами; что-то грохочет, часть потолка над входной дверью осыпается. В образовавшееся отверстие летят бутылки с горючей смесью. Пламя тотчас охватывает кипы бумаг, мебель, мусор и быстро ползет по коридору. Едкий дым заполняет помещение, затрудняет дыхание, слепит глаза. Остается одно: проскочить опасное место и укрепиться в вестибюле. Несколько бойцов, зажав руками лица, перебегают мимо огня и скрываются за дверью. Я и Сережка остервенело палим по окнам правого крыла и отступаем. За, нами раздается треск разбираемой мебели, которой мы завалили проходы.

— Вход, вход завалите! — кричит Федосов.

Он держится за бедро и делает несколько хромающих шагов. Я подбегаю к Семушкину. Он навалился на дверной косяк, широко расставив ноги.

   Дядя Никита!

   Митрий, Серега, ранен я, — жалобно говорит он. — И лейтенант ранен.

Мы смотрим на почерневшее лицо дяди Никиты и хлопаем глазами.

   Давайте перевяжем, — предлагаю я.

   Двери заделывайте. Я постою, авось полегчает.

   Куда зацепило? — спрашивает Сережка.

—В спину, робята. Пока, вы там оборонялись, они, стервецы, сюда гранаты побросали.

— Двери, двери! — торопит Федосов.

Мы оставляем Семушкина и забрасываем вход всем, что попадает под руку. Несколько человек баррикадируют боковую дверь. Дым все равно просачивается и душит. Через минуту все подступы к нам завалены до самого верха.

Федосов морщась от боли, расставляет всех по местам. Мы с Сережкой занимаем первое окно от главной двери и сразу же открываем огонь по перебегающим в нашем тылу гитлеровцам. Дядя Никита стоит рядом и смотрит куда-то в одну точку.

 

Пермь: Пермское книжное издательство, 1966.