Баяндин А. Сто дней, сто ночей. Отчаянная.
Девушки нашего полка


автономная газификация

Сто дней, сто ночей МЫ ОТСТУПАЕМ ПО ВЫЖЖЕННОЙ СОЛНЦЕМ степи. Далеко на востоке, у самого горизонта, плавает бурая туча. Семушкин говорит, что там Сталинград. Я ему верю, верю во всем, даже в мелочах. Если сложить мои лета и Подюкова, то почти получится возраст дяди Никиты: так зовут нашего старшего товарища — Семушкина.

К нам подходит усатый низенький боец. В руках у него санитарная сумка.

   Санитар, что ль? — спрашивает раненый.

   Он самый. А ну... — тут он осекается и глядит на рану.

Я сую спички в руки раненого бойца.

— Бери, пригодятся.

Он с тоской смотрит на меня. Я вспоминаю про задание и отхожу.

Меня подхлестывают жалобные вопли:

— А мне и сорока-то нет. Что же теперича буди-ит!

По Волге плывет радужная паутина нефти. Солнечные блики разбрызганы, как рыбья чешуя. Они переливаются, исчезают и появляются снова. Игра света и воды напоминает мне детство. Сколько часов просижено на берегу родной Камы с узловатыми прутьями удилишек, чтобы обрадовать мать несколькими серебристыми уклейками да десятком пескарей...

   Мама, а ушица будет?

   Будет, родной, будет. Ведь здесь порядком у тебя,— глядя на дно консервной банки, скажет мать, скрыв за ласковой улыбкой глубокий вздох.

И заволжские дали тоже схожи с Закамьем. Разве только у нас на Каме лесов побольше да местность гористая.

Надо мною раздается знакомое шипенье. Это мины, много мин. Куда? Успею ли? Оглядываюсь. Слеза — Волга, справа — обрыв берега. Как назло, ни ворошен, ни окопа, которых так много чернеет по всей круче. По телу пробегает холодок страха. Целая секунда, которая, кажется бесконечной, проходит, прежде чем я успеваю что-либо сообразить. В последний миг замечаю черную пасть трубы, вкопанной в берег Для стока заводских нечистот. С разбегу ныряю в нее и подбираю ноги. В то же время всю прибрежную полосу накрывает огонь вражеских мин. Он встряхивает землю, гулко отдаваясь в моем металлическом убежище. Взрывы следуют один за другим с промежутками в доли секунды. И кажется: эта цепочка грохота никогда не кончится. Для моих плеч труба оказывается тесной. Мысль, что разрыв где-нибудь наверху может ее сплющить, еще больше пугает меня.

Я сжимаю карабин до боли в пальцах. Рукоятка затвора больно упирается в бок. И, ко всем несчастьям, замечаю вонючую жижу, которая прибывает с катастрофической скоростью.

Наконец, грохот прекращается, земля перестает подпрыгивать.

Пробую вылезти. Не тут-то было. Одежда намокла и разбухла, рукам не на что опереться. Внутренняя поверхность трубы гладкая и слизкая. Я высовываю ноги и болтаю ими. А вода все прибывает и прибывает. Вот уже задираю голову, чтобы не захлебнуться. Неужели

смерть?

— Эй, кто там? Помогите! — кричу я. Собственный голос оглушает меня. Он, конечно, не слышен снаружи трубы, но я продолжаю кричать: — Эй!

Кто-то хватает меня за ноги и тянет. Я выскальзываю, как поршень нагнетательного насоса. Вода с бульканьем хлещет за мной, словно радуется своему освобождению.

— Далеко же ты запрятался, — говорит мой спаситель.

 

Пермь: Пермское книжное издательство, 1966.