Баяндин А. Сто дней, сто ночей. Отчаянная.
Девушки нашего полка


Киев химчистка ковров

Сто дней, сто ночей МЫ ОТСТУПАЕМ ПО ВЫЖЖЕННОЙ СОЛНЦЕМ степи. Далеко на востоке, у самого горизонта, плавает бурая туча. Семушкин говорит, что там Сталинград. Я ему верю, верю во всем, даже в мелочах. Если сложить мои лета и Подюкова, то почти получится возраст дяди Никиты: так зовут нашего старшего товарища — Семушкина.

   Те али не те, а все одно — наши, русские! — причмокивая губами, отвечает Ситников.

Сережка, прищурившись, смотрит на четкую линию самолетов и, захлебываясь, шепчет:

— На-наши, н-наши!

Мне тоже хочется выразить восторг, но у меня что-то сильно першит в горле.

Скоро до нас долетает гул бомбежки.

   Реактивками лупят, — говорит Сережка.

   М-м, — соглашаюсь я.

Шубин приносит нам целую сотню патронов. Это тоже хорошее предзнаменование. Значит, мы еще повоюем.

Вообще, если разобраться, ночь и начало сегодняшнего дня поднимают наше настроение. Мы с любовью разглядываем блестящую медь патронов и с какой-то жадностью заряжаем винтовки. Одно беспокоит нас: не можем вести прицельный огонь. Немцы настолько приблизились к нашим окопам, что высунуть голову для выстрела — равносильно самоубийству; Малейшее движение, неосторожность— и нет человека. Фашистские снайперы, засевшие в развалинах домов, в дотах, зорко следят за нами. В этом мы уже убедились. У Ситникова прострелили пилотку, у Шубина — воротник шинели.

За Волгой рокочут реактивные минометы. Шапки черного дыма, подобно гигантским грибам, вырастают на месте, куда ложится залп. С немецкой передовой до нас долетает паническое «катуша-а!»

   Так их, живоглотов треклятых! — говорит Смураго.

   Так их!— торжествуем мы.

Подюков уже несколько минут присматривается к Волге.

— Не собираешься ли ты искупаться? — спрашиваю его.

Он не отвечает. И вообще у него появляются странности. То он засматривается, то задумывается. Я говорю ему, что такие штучки не предвещают ничего хорошего. Вместо ответа он срывается с места и кубарем скатывается вниз.

— Сережка, куда ты?

Каждому из нас известно, что берег простреливается фланкирующим огнем противника. Знает об этом и Сережка. Но почему он сломя голову несется к самой воде?

— Подюков, вернись! — кричу ему вдогонку.

Он точно послушался, остановившись у самого выхода из оврага.

Но через несколько секунд он уже снова бежит, не обращая внимания на вражеские пули, которые дробят прибрежную гальку у самых его ног.

— Сережка!

 

Пермь: Пермское книжное издательство, 1966.