Баяндин А. Сто дней, сто ночей. Отчаянная.
Девушки нашего полка


Левофлоксацин

Сто дней, сто ночей МЫ ОТСТУПАЕМ ПО ВЫЖЖЕННОЙ СОЛНЦЕМ степи. Далеко на востоке, у самого горизонта, плавает бурая туча. Семушкин говорит, что там Сталинград. Я ему верю, верю во всем, даже в мелочах. Если сложить мои лета и Подюкова, то почти получится возраст дяди Никиты: так зовут нашего старшего товарища — Семушкина.

Наше командование не ошиблось. Основной удар противник направляет на «Баррикады» и «Красный Октябрь». Дни и ночи части дивизий Людникова, Жолудева и Гуртьева отражают яростные атаки. После ожесточенных боев фашистам удается прорваться к Волге южнее улицы Деревенской. На восстановление положения бросают 650-й полк. Штыковыми контратаками он ликвидирует вражеский клин.

Со второй половины октября бои за заводы принимают какой-то почти исступленный характер. Противник бросает все новые и новые части пехоты, поддержанные большим количеством самолетов и танков. Крестатые эскадрильи буквально перемалывают заводы, переправы, тылы.

История войн еще не знала такого страшного единоборства: исступленный фанатизм столкнулся с осознанной верой; железо встретилось с непреклонным упорством; пьяный натиск — с вдохновенным героизмом; хитрость — с подвигом.

Мы устали, очень устали. Ежедневно атаки, атаки, атаки. Смех и шутки все реже веселят нас. Зато мы здорово научились лаяться. К каждому выражению мы прибавляем многоэтажные матюки. Это успокаивает. Немцы обнаглели до безобразия: вчера они забрались на второй этаж, сегодня сунулись в правое крыло. Отбили.

Каждый день наш гарнизон становится меньше на одного-двух человек. А пополнений нет. Наша троица все так же стоит на позиции.

Поясные ремни мы подтянули снова. Утром рано — жидкая пшенка, поздно вечером — пшенка жидкая. У Семушкина опять болит живот. Рыжая щетина на его щеках побурела от грязи. Веки воспалились и покраснели. Он часто мигает и отирает слезы. Мы проклинаем сквозняк и заделываем одно окно кирпичом. Но это почти не помогает. При первой же бомбежке все рушится. Каким-то чудом мы остаемся живы, даже не ранены. «Красный Октябрь» держится молодцом. Его ежедневно бомбят пикировщики, но это не помогает фашистам. Защитники завода стоят насмерть. «Баррикады» ни в чем не уступают «Октябрю». Атаки повторяются по семь-восемь раз в день.

С Волги дует холодный пронизывающий ветер. Наши старенькие шинельки продувает насквозь. Иногда по одному убегаем в ту угловую комнату, в которой комиссар зачитывал нам клятву.

Вчера я ходил за ужином: теперь ходят все, соблюдая очередь. Шел тем же овражком, по которому мы поднимались с Федосовым. На повороте у самого берега меня поразило множество раскиданных ботинок и сапог. Глыбы вывороченной земли были залиты кровью, облеплены человеческим мясом. Я хотел поднять один сапог. Он был странно тяжел. Из голенища торчала оборванная нога.

Вокруг нашего КП чернели воронки и комья разбросанной земли.

Мы часто не видим, что делается вне наших стен.

Когда я зашел к Косте, он мне рассказал, что их бомбили девять «юнкерсов». «Девять «юнкерсов», — подумал я, — девять на такой клочок земли, где и двум танкам не разминуться». Одна из множества бомб упала на землянку, где находилось двадцать бойцов. Никто, конечно, из них не уцелел:

Я молча принял термос, вещевой мешок с сухарями и поплелся обратно. Проходя мимо развороченной землянки, опустил голову, чтобы ничего не видеть. Я не боялся — мне просто было тяжело. Переступая через комья, которые никак не мог обойти, слышал запах крови, й этот запах мне чудился всю ночь. Я ничего не сказал своим друзьям. В наших условиях неведение порой самое лучшее лекарство от всяких бед.

Сижу в угловой комнате и чищу автомат. Теперь у всех бойцов по винтовке и автомату. Правда, Семушкин категорически отказывается от ППШ. — Винтовка надежнее,— говорит он. Атаки повторяются так часто, что мы не успеваем перезаряжать оружие. В случае, когда заедает автомат, берем винтовку или карабин! Сережка очень доволен, что у него автомат.

 

Пермь: Пермское книжное издательство, 1966.